ЭпохА/теремок/БерлогА

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » ЭпохА/теремок/БерлогА » ЭпохА - Библиотечка » Путешествия в Сибирь,Мартин Рышавы (Martin Ryšavý)


Путешествия в Сибирь,Мартин Рышавы (Martin Ryšavý)

Сообщений 1 страница 2 из 2

1

Инокнига: «Путешествия в Сибирь»
("Revolver Revue", Чехия)
Мартин Рышавы (Martin Ryšavý)
23/06/2012  http://www.inosmi.ru/world/20120623/193976641.html

http://s1.uploads.ru/i/NGcSy.jpg

«Медвежьи острова» - четвертый документальный фильм режиссера и писателя Мартина Рышавы, снятый в Республике Саха (Якутия). Герой фильма – старый чукотский охотник, отправившийся на Медвежьи острова, где он жил 65 лет назад. Смотрите видео на ИноСМИ!

Мартин Рышавы, чешский режиссер-документалист, писатель и заведующий кафедрой сценаристики пражской киношколы FAMU, много ездил по Сибири и Дальнему Востоку. Итогом его путешествий стала серия документальных фильмов: «Агриш» о жизни ненецких кочевников, «Сибирь - душа в музее», «Афонька больше не хочет быть оленеводом», «Малюпен, или Ольховый спас» и «Медвежьи острова»,
а также роман в двух частях «Путешествия в Сибирь»,  получивший высокую оценку европейских критиков и широкое признание читателей.

Предлагаем вам отрывки из этой книги, ставшей бестселлером. Перевод Марины Губиной.

-------------------------------

продолжение под катом

продолжение   Путешествия в Сибирь

Вечером я позвонил Анжеле, но ее не было дома. И утром ее не было дома. Ее Юля сказала мне, что она ушла к подруге. Наверное, она больше не злится, думал я. Наверное, ее уже не пугают воспоминания о нашем немного неловком прощании. От этих мыслей я нервничал. Так, я зашел немного отвлечься к чистильщикам, в мастерскую между чучелом лошади и чучелом барана.

Мы поели, выпили, и я рассказал Саше и Сереже о своей поездке в Вилюйск. Через минуту по крутой лестнице в мастерскую вкарабкался весь красный и растрепанный музейщик Вильям Яковлев, уже весь взмыленный. Он сразу с нами выпил и закусил огурцом и копченой рыбой. Когда я завел речь о нюринских кастрированных баранах, его это совершенно потрясло, и он сказал, что даже ради какого-то тупого рая однозначно не даст отрезать свое яичко. Саша смеялся, что яичко Яковлева действительно стало бы большой потерей, потому что он главный племенной самец Якутии. И что с местным возобновлением населения он вполне бы справился сам.

Бог его знает, почему потом мы стали говорить о раскопках обледеневших мамонтов. Раскопки где-то на Колыме проводят русские и якутские ученые, финансирование идет из Японии. Вроде бы какая-то газета писала, что эти ученые хотят клонировать и возродить мамонтов:   вытащить из их замерзших клеток ДНК и перенести ДНК в клетки слонов. Я сказал, что со слонами, скорее всего, ничего не получится, потому что генетически мамонты и слоны слишком сильно отличаются друг от друга. Саша на это ответил: «Так пусть этих мамонтов тут скрестят с Вильямом Федоровичем. Он же последний живой сибирский мамонт!»

Вспотевший Яковлев в ответ громко захохотал: «Ну да, только попробуй! Только попробуй со мной!»

Уходя, он чуть не упал с высокой сваренной из труб лестницы вниз на двор музея. При этом он так ругался матом, что разлаялись все собаки в округе. Мужики тем временем смеялись над его прошлым председателя музейной партийной организации.

А я задумался, как в этом возродителе шаманских ритуалов и серьезном ценителе якутских лошадей борются большевистские и традиционные образы. Но потом мне пришло в голову, что, скорее всего, они вполне неплохо в нем уживаются. Когда один теряет власть, ему на смену приходит другой, который до сих пор ждал на скамейке запасных. Так или иначе, главное быть в образе, или при необходимости - вне образа. Это все, что нужно, чтобы нормально прожить жизнь.

В нюрбинском музее соседство костюмов шаманов и бюстов Ленина мне сначала тоже казалось неуместным, но потом я стал понимать, что в этом, собственно, есть вполне нормальная логика. Большевистские символы и образы на людей должны были действовать таким же магическим образом, как и образы традиционные, разница была только в том, что относительно большевистских символов говорить о магии прямо было нельзя. В итоге говорили о науке и технологиях, и эти разговоры все маскировали. Шаманский образ мира – естественный, а коммунистический образ был, скорее, искусственным, техническим, и связь со сложными механизмами  добавляла большевистской магии отсутствующий в традиционных образах лоск научности, который превращал эти образы в заточенную с двух сторон саблю новой религии, отсекающую одной стороной все бесполезные суеверия, а другой – скепсис. Поэтому советские вожди это сочетание так любили.

Именно образы (не книги), особенно фильмы, в 20-е и 30-е годы были основой советской системы образования сибиряков. Распространять эти образы по находившимся за Уралом поселениям ездили обученные агитаторы, и у коренных жителей они едва ли могли создать впечатление, отличное от того, что Владимир Ильич просто особенно сильный русский колдун. Однако некоторые шаманы, наивно полагая, что так им удастся избежать репрессий, объявили себя красными шаманами и заявили, что они будут колдовать только во имя революции. Но им это не помогло. Режим покончил с ними безжалостно и по их заветам использовал как раз то самое местное магическое мышление, которое постепенно вылилось в некий народный шаманизм – ленинизм. Потом в местных музеях выставки, посвященные шаманству, преподносились как смотр побежденных суеверий и соседствующих с ними прочных революционных  традиций как сокровищницы святых образов живой действительности. Сегодня, конечно, никто не чувствует потребности что-то менять в таком соседстве. Просто теперь побежденными суевериями стали революционные традиции. А где написано, что однажды все не поменяется? И в наших детях снова не победят наши в настоящее время затаившиеся  кровавые красные идолы? Ах, дети так сказочно созданы! Эти их ручки, ножки, головки…

Вечером я, наконец,  дозвонился Анжеле:

- Как дела? – спросила она.

- Теперь уже хорошо, раз тебя слышу. А у тебя?

- Так себе.

В те дни, которые оставались до начала фольклористической конференции, в которой я должен был участвовать, я с Анжелой бродил по городу и делал для нее все, что видел в ее глазах. Мы снова гуляли по улицам и площадям и вдыхали якутскую пыль и смог, мы снова вели бесконечные разговоры о людях, встречавшихся нам по пути. Анжела рядом со мной семенила на высоких каблуках, всегда причесанная и накрашенная. И всегда без очков. Время от времени перед перекрестком она хватала меня за руку, чтобы на другой стороне дороги снова ее отпустить. Она нервничала и смущалась от того, что в ней боролись желание телесного контакта и страх перед ним. Я не должен был думать, что она хочет ходить за руку, ни в коем случае, ей надо было ясно дать мне понять, что она держится за меня только и только из-за страха перед проезжающими машинами. В то же время она стыдилась этого страха, потому что он говорил о ее достойной жалости близорукости и физической неполноценности. Поэтому переход через дорогу для нее представлял невероятно сложный эмоциональный опыт, который обычно заканчивался тем, что на другой стороне дороги она не только отпускала меня, но и немного отталкивала от себя, чтобы дать понять, что она намерена гордо сохранять определенную дистанцию. И вскоре она опять была совсем рядом со мной и искала мою руку.

Он всегда настойчиво шла с левой стороны от меня и требовала, чтобы я своей левой рукой держал ее правую. Ни в коем случае не наоборот. Если говорить об этих вещах, с Каролиной, Евочкой и, собственно, со всеми чешскими девушками я привык к совершенно противоположному подходу: держать свою милую левой рукой для меня было просто неестественно и неудобно, но смягчить Анжелу мне не удалось.

«Держать девушку правой рукой, где это видано? Мда, такая неграмотность... Прости мне эти слова, но я не могу удержаться, - усмехнулась она. – У вас в Праге довольно странные обычаи».

Она вторглась в мою жизнь, как в 39-м немцы в Чехию. Двадцать лет в парламенте Первой Республики спорили, не пришло ли время изменить правила дорожного движения и начать ездить по правой стороне, как в большей части Европы. Потом чешскую территорию заняли немцы и решили эту проблему за ночь. Анжела переучила меня на «левостороннее движение» так же быстро и бескомпромиссно. И такое насилие мне стало нравиться.

Я сразу на нашей первой прогулке рассказывал ей о своей поездке в вилюйские поселения и о своем намерении в сентябре отправиться в село Ботулу по следам ойуна Ныыкана. А она в отместку мне описывала торжественное открытие спортивных игр, которое она видела лично непосредственно на стадионе. Достать билеты, как говорила Анжела, было очень сложно, и она их получила только потому, что ее маленькая Юля была среди участников. А так все билеты были безнадежно распроданы, ведь все в городе хотели увидеть этих красивых, здоровых, послушных, слаженно выполняющих упражнения детей.

- Знаешь, что там со мной случилось? – риторически спросила Анжела. – Я расплакалась!

Она сообщала мне это удивленно, будто ее саму эту до сих пор приводило в восторг:

- На меня это так сильно подействовало. Я ревела так, что вообще не могла перестать. Слезы текли на вечернее платье, очень сильно! Я совершенно испортила платье.

Это хорошо, подумал я. Она наплакалась там, где и так все плакали.

- Я видел тебя по телевизору, - сказал я.

- Гм… - усмехнувшись, она махнула рукой. – Я знаю, что меня снимали. Я видела, когда все повторяли. Урод какой-то снимал… Но это неважно.. Как у тебя дела?

Потом она начала извиняться за то, что впервые страшно напилась. Видите ли, это было полное безумие ходить после полуночи по улицам такого небезопасного и полного насилия города, как Якутск, к тому же по таким местам! Я делал вид, что для меня это вовсе не проблема и что я не боюсь каких-то подвыпивших молодых парней. Но Анжела отрицательно качала головой: «Ты их не знаешь, верь мне, ты не знаешь, на что они способны! Это было очень глупо с нашей стороны, просто безумие. Они могли из-за меня тебе что-нибудь сделать! И теперь у меня еще угрызения совести из-за того, что я натворила».

Мне казалось, она сильно преувеличивает.

Она в принципе была склонна немного переигрывать. Иногда она очень старалась, чтобы то, о чем она мне рассказывает, казалось чем-то действительно из ряда вон выходящим, даже если это была незначительная мелочь. Если она хотела, она могла громко восхищаться буквально всем: пролетающей бабочкой, падающим листком, хромающей бабкой, тополиным пухом, резвящимися детьми, бродячей собакой, по-новому оформленной витриной… Абсолютно все могло ее сверх меры очаровать или испугать, в зависимости от обстоятельств и настроения. И она всегда хотела втянуть меня в эту игру, воодушевить или растревожить. Например, Анжела постоянно хотела купить мороженое, но потом у палатки она всегда стояла по десять минут до тех пор, пока из предлагаемого эскимо не выберет то самое. При этом она вела себя так, будто выбирает драгоценный камень и не знает, что лучше – обрамление из красного золота или из белого. Я принимал эту игру и играл роль миллионера, скучающего богатого иностранца, который готов оплатить ей что угодно, но которого чертовски раздражает ждать и слушать ее капризное нытье. Продавщицы от всего этого быстро выходили из себя и злобно предлагали нам, наконец, что-то купить или проваливать и не задерживать работу. За нами обычно образовывалась длинная очередь. Эскимо мы в итоге, как правило, покупали, но порой ни одно мороженое не было для нас достаточно хорошим, и Анжела говорила продавщице, что мы ничего не хотим, потому что все совершенная гадость.  На этом мы уходили и по пути громко ругались, кто из нас двоих невыносимее. Эта ругань переходила в смех, в высшей точке которого я как-то пытался Анжелу поцеловать, но она, улыбаясь, ускользнула от меня, как змея, и сказала: «Как дела?»

Вскоре она искала следующую палатку с мороженым, а когда я заметил, что сегодня она съела уже четыре штуки, она скривилась, закрыла глаза, стиснула кулачки, затопала ногами и запищала на всю улицу, со страстью, копирующей непослушного ребенка: «Я это хочуууу!»

Я смеялся в ответ, и она обычно тоже начинала смеяться.

Еще она каждую минуту хотела зайти посидеть в каком-нибудь кафе или буфете, но как только она куда-то заходила, ей там уже не нравилось, и она устремлялась на улицу. Или внутри плохо пахло, или там на нее кто-то косо посмотрел, или за столами сидели одни уроды. Уроды вообще были самой частой причиной того, что мы ничего не заказывали и уходили в другое кафе. Уроды расползлись абсолютно повсюду, их опять был полный город.

Как-то раз, наверное, это был уже третий день после моего возвращения в город, во время прогулки с Анжелой уже после нескольких таких неудачных пищевых остановок у меня кончилось терпение, и я сказал, что мне все это в самом деле надоело и что я хочу прямо сейчас выпить пива. И я просто сел у первой попавшейся палатки. Там стояло примерно пять пластиковых столиков, из колонки играла страшная якутская музыка в стиле диско, из-под колес проезжающих мимо машин сюда летели облака пыли. Это было отвратительное место, но я уже едва передвигал ноги и ужасно хотел пить. Анжела неохотно подстроилась под меня, но перед тем как сесть, протерла стул салфеткой:

- Я веду себя как ребенок, да? – вздохнула она потом.

- Веди себя так, как хочешь.

- Я хочу быть ребенком.

- Так будь.

- Это красивая песня!

Радио начало играть снова ту русскую песню о разноцветных девушках, которых всех надо попробовать. Хит сезона, под него мы танцевали в ту ночь после праздника рыбака:

- Жуткая песня, - заметил я.

- Почему? – Анжела засмеялась. – Если бы я была парнем и у меня были возможности, как у тебя, я бы ездила по миру и соблазняла разных женщин. Негритянок с пухлыми губами и острыми грудями, хрупких азиаток с тоненькими ножками, светловолосых северянок… Я бы на твоем месте попробовала всех.

- Именно это здесь несколько лет назад говорил мне один милиционер. Что надо попробовать якутку, чтобы в старости меня не мучила совесть.

- Он был прав.

Я пожал плечами, а Анжела мне тот час погрозила пальцем:

- Ты ведешь себя, как мой брат Сергей. Если бы ты еще сделал это его «гмм, гмм»… Ты, наверное, будешь таким же серьезным человеком, как он.

Я скорчил мину. В своей несерьезности мне никого убеждать не приходилось:

- Сергей меня постоянно воспитывает. Всегда, когда я опять начинаю капризничать, он сделает такое серьезное лицо и скажет строго: «Анжела! Гмм, гмм…» Вроде как многозначительно закашляет. Сделай так!

Я попробовал многозначительно закашлять, как врач Сергей Семенов, и у меня в принципе получилось.

Анжела начала смеяться и снова мне погрозила пальцем:

- Только, прошу тебя, не будь, как мой брат! Он очень хороший, серьезно, он все время боится за меня и заботится обо мне. Но он такой страшный зануда. Гмм, гмм… И он приглашает тебя на ужин.

- Меня? А когда?

- Сегодня.

- У меня нет одежды для гостей.

- Это хорошо. Никто не заметит. Ты же путешественник, нет? Так и веди себя как путешественник, и все будет в порядке.

Вдруг за соседним столом один парень ударил другого по голове бутылкой. Бутылка разбилась об асфальт, осколки разлетелись повсюду. Через несколько минут тут уже была милиция. Обоих парней посадили в машину и увезли.

Откуда здесь так быстро появились милиционеры, я не понял. Может, я не обратил внимания, и здесь уже какое-то время было понятно, что что-то произойдет, и кто-то вызвал милицию. Может быть, это была какая-то провокация: они просто хотели кого-то посадить, и им нужен был предлог. Я точно не могу сказать, я сидел к ним спиной. Я нарушил старый добрый обычай стрельцов и жестоко за это поплатился.

Анжела сразу же протянула мне руку и потащила меня оттуда.

- Я так испугалась, - говорила она по дороге. – Вот видишь? Я тебе сразу сказала, что рядом с такими идиотами вообще не надо сидеть.

В тот момент я подумал, что, может быть, она разбирается в людях лучше, чем я думаю.

[...]

Утром на первом этаже Якутского университета меня официально зарегистрировали как участника фольклористической конференции. 

Организаторы это по местным меркам исключительное международное мероприятие устроили действительно щедро: за сто долларов обязательного взноса участника иностранным гостям предлагалось проживание в одном из лучших отелей Якутска, плюс питание. Итак, я схватил свой рюкзак и переехал от своих фараонов в лучшее жилище: в четырехэтажный дом рядом с площадью Победы и с прекрасным видом на православный храм.

По коридорам отеля уже с утра бегали этнографы и личности в народных костюмах. Я встречал толпы людей, говоривших на итальянском, французском и английском о новых книгах о шаманизме. Из разных мест до меня доносилось горловое пение и звуки бубна. От всего этого я одновременно злился и приходил в восторг, ведь уже не было никаких сомнений, что в ближайшие дни мой отель наполнят древние духи. Когда я в комнате распаковывал вещи, тоненькая молоденькая якутка, администратор, привела моего седовласого соседа. Он представился. Это был профессор Дашинима Санджиевич Дугаров, бурятский шаманолог из Улан-Удэ.  Администратора звали Таня, и из всех людей на конференции у нее были самые узкие глаза. На приличном английском она пожелала мне хорошего дня и напомнила, что программа начинается в два часа. Профессор Дуганов после ее ухода спросил, этнограф я или фольклорист, но мне пришлось его разочаровать и сказать, что я просто журналист.

Основная программа конференции проходила в монументальном здании Института гуманитарных исследований. Уже по пути к нему на улице я стал замечать повышенную концентрацию личностей в костюмах. Старушки и старички в одежде из оленьих шкур, отороченной мехом и вышитой бисером, живые памятники традициям, наверное, из всех уголоков Сибири, все с визитками участников, приколотыми на одежду около сердца, исчезали за тяжелыми украшенными воротами здания научного института человечности, похожего на огромный бункер из бетона.  За этими дверями они смешивались с якутскими, русскими и иностранными фольклористами, шаманистами, этнологами и журналистами. Все вместе они создавали одну большую семью, члены которой обнимаются, приветствуют друг друга, здороваются, фотографируются, снимают на камеру, торгуют книгами и традиционными сувенирами, распеваются и вместе пробуют играть на бубне, обмениваются визитками и спорят. Вроде бы здесь должен быть цвет российской этнографии и фольклористики, гости из Америки, Канады, Италии, Южной Кореи, также должен быть и почетный президент конференции, председатель союза европейских шаманологов доктор Михали Коппаны (Mihaly Koppany) из Венгрии.

У меня от всего этого совершенно закружилась голова. Я чувствовал, что не успеваю быть везде и снимать все, что хочу снять, но я мужественно бегал с камерой по коридорам и снимал все это смешение стилей, торговлю и объятия, отрывки импровизаций на бубнах, выкрики организаторов и беспокойство иностранных гостей, не справляющихся с русским языком.

Я немного успокоился и сориентировался уже только во время мало интересных мне формальных открывающих конференцию выступлений. В главном зале с высоченными потолками за трибуной на сцене друг друга сменяли якутские чиновники и руководители научных институтов, а за ними следили операторы с местного телевидения. Самым выразительным из выступавших мне показался профессор Кайков, коренастый, подстриженный «под ежика», всеми уважаемый и, тем не менее, еще довольно молодой русский музыковед из Якутского университета, прекрасный оратор и, судя по его выступлению, прирожденный интеллектуал, чье предназначение – образцовая научная карьера. Во время перерыва перед основной дневной программой  конференции он в кулуарах весело беседовал с делегацией приморских удэгейцев, которых он явно хорошо знал. Профессор попробовал сыграть на их деревянном духовом инструменте и на манке на тигра и шутил, как хорошо, что рядом нет никаких тигров.

[...]

В перерыве в холле я заметил женщину, одетую не в национальный костюм, а в обычную городскую одежду, но она явно давала понять, что, несмотря на свою внешность, она придерживается очень традиционных взглядов. Так, женщина повторяла, что она не потерпит фотографирования и съемок своей особы. За каждым, у кого был какой-то аппарат, она ходила и говорила, тяжело вздыхая: «Меня ни в коем случае не фотографируйте и не снимайте! Ни в коем случае! На моих фотографиях останется моя душа, и я не хочу, слышите, не хочу, чтобы ей кто-то манипулировал!»

Мне она это тоже потом сказала, за день даже два раза. В таком количестве людей она не могла помнить, с кем она уже говорила, а с кем - еще нет, отсюда и эти повторения. Думаю, большинство людей старались удовлетворить ее просьбу, только в этом хаотичном вихре участников, которые по залам и коридорам мотались туда сюда и постоянно друг друга фотографировали и снимали,  было просто невозможно по крайней мере раз десять за день не попасть на какую-нибудь фотографию. К тому же в толпе незнакомых лиц сложно было сразу понять, кому именно ты пообещал стараться избегать его попадания в камеру. И вот я видел, как эта дама то тут, то там хваталась за голову, обращала взор к потолку и душещипательно вздыхала: «И снова! Господи! Снова…» Я ей сочувствовал: ее души покидали ее одна за другой. Должно быть, это страшное чувство, так дробиться и исчезать из виду, терять контроль над своими множащимися двойниками.

В программу второй половины дня опять внесло разнообразие фольклорное выступление, во время которого группа нанайцев играла на бубнах и танцевала не на жизнь, а на смерть и провоцировала иностранных гостей, приглашая к ним присоединиться. Молодая  златокудрая американская исследовательница-этнограф по имени Мэрилин даже дала нанайкам повесить на себя погремушки и потом под звуки бубна плясала по всему залу. Погремушки на веревочке, повязанной вокруг пояса, начинали звучать сильнее от движений бедер Мэрилин, а бедра у нее были прекрасные, здесь с ней никакая нанайка не могла сравниться. Мэрилин двигалась по залу, как дива, глаза у нее были огромные и вытаращенные, как у героини мультфильма, и нанайцы пялились на ее огромный зад, будто в экстазе. Я, впрочем, тоже. Она не могла не понравиться. Нельзя было не возжелать ее зад, но я, конечно, знал, что для меня здесь ничего нет, потому что культурный герой должен оставаться чистым. И еще потому, что у Мэрилин у меня не было никаких шансов. Ведь ее глаза были только для нанайцев, и ее танец принадлежал только им, этим красивым экзотическим людям. Так что я ее, по крайней мере, снял на камеру, снял восхищенно, но снова плохо.  Надо было снимать немного снизу, чтобы выделить ее зад. Но мне это пришло в голову, когда танец закончился. С точки зрения кино уже ничего нельзя было исправить. Я опять стал причислять себе к идиотам и недоучкам, и снова стал поддаваться унынию относительно своей работы.

[...]

Четвертый день конференции должен был стать самым безумным днем в моей жизни. В программе была поездка всех участников в эвенкийский музей под открытым небом, поэтому костюмированные и некостюмированные участники конференции после завтрака уселись в автобус и в жуткую жару дружно тряслись по дырявой и разбитой дороге, называемой Вилюйский тракт (говорят, зимой по нему действительно можно доехать до самого Вилюйска). Я в автобусе сидел рядом с итальянцем, который всю дорогу пялился на узкоглазую Таню и пророчил ей победу на якутском конкурсе красоты. Где-то через час мы прибыли к большому деревянному срубу. Он стоял на горке над резким поворотом течения реки Бакалдын. В 30 километрах от города. Помимо этого огромного предназначенного для всех деревянного дома здесь был еще загон с небольшим стадом оленей. Это место предназначалось для проведения раутов кочевников.

Сразу после приезда все мы в обязательном порядке должны были пройти между расставленными в стороны деревянными ногами идола Чичипкан. Я, иноверец, исполнил свой долг, протанцевав между ног идола с включенной камерой. Понравится ли это духам, думал я. Пройдет или нет?

Потом нам продемонстрировали игру на шаманских бубнах в исполнении алданских эвенков.

После окончания их выступления гигантская эвенкийская женщина из Туры стала петь речке.

Потом по программе было фотографирование всех желающих с оленями и несколько часов хороводов для костюмированных и некостюмированных, во всех возможных стилях и вариантах. Я снимал, хотя у меня уже болели руки. Несмотря на жаждавших крови комаров. И хотя композиция кадров меня опять приводила в отчаяние, меня это не останавливало. Наплевав на эстетику, я просто старался удержать в кадре то, что я действительно хотел в нем видеть. В этой борьбе с картинкой в камере мне казалось, что я голыми руками держу облака. Для меня эти съемки были исключительно испытанием силы. У меня запотели очки, от соли и пота невыносимо щипало в глазах, и я был счастлив, когда танцующих, наконец, одолела усталость и организаторы объявили короткий перерыв. Тогда все переместились в здание, где позже прослушали несколько лекций.

[...]

Я переместился к полевой кухне, где эвенкийские женщины в национальных костюмах уже готовили для всех угощение. Им очень не нравилось, что я снимаю, когда они готовят. Они твердили мне, что кухня – это интимное место, и быстро меня оттуда выдворили.

И вот я пришел туда, где другие организаторы готовили столы и развлечения. Гостям, например, предлагалось набросить лассо на цель, пострелять из лука и посмотреть выставку амулетов и декоративных украшений. Итальянец здесь пытался купить у одного эвенка вышитый кожаный кошелек и торговался с продавцом, как на рынке. И здесь мое хождение с камерой никому не понравилось. Меня прогоняли словами: «Давай иди отсюда, нечего здесь снимать!»

Я становился непопулярным у организаторов, и некоторые из них уже жалели, что разрешили мне участвовать в конференции. По разным намекам и брошенным украдкой взглядам я стал догадываться, что чешского культурного героя стали принимать за пришельца и шпиона.

Примерно через час всех пригласили к столу в лесу. Все, рассевшись за  деревянными столами, ели огромные куски вареной оленины и жареную рыбу и заливали все вином, водкой и «Ягодкой». Организаторы и гости, сменяя друг друга, произносили  поздравительные речи и тосты и заливались соловьем в честь почетных гостей.

Вторую половину дневной программы символически открыла дряхлая колымская старушка, напившаяся раньше других и свалившаяся со стула на спину в хвою. Это падение выглядело страшно. Однако, падая, старушка безумно закричала – все вокруг вдруг затихли. Старушечий возглас был похож на вопль раненой вороны. У меня мурашки пробежали по телу, и, когда она лежала в хвое, я подумал, что, наверное, произошло что-то страшное. Может, она что-то себе сломала. Но все было не так ужасно. Сразу стало понятно, что бабуля просто сильно испугалась. С помощью ближайших соседок она быстро встала, но к столу уже не вернулась. Она минуту растерянно смотрела по сторонам, будто не понимая, где она, потом вдруг сделала несколько неуверенных шагов, начала топать ногами и что-то громко выкрикивать. В общем, избавляться от испуга она стала с помощью танца. Где-то полминуты старушка вертелась на месте, держа руки над головой, и сильно топала ногами в сухой хвое лиственниц, а все вокруг тихо и вежливо ждали, когда дух страха из нее выйдет. Я думал, она еще немного покричит и прекратит. У меня даже появлялись мысли, не шутит ли она. Но пьяный танец старушки продолжался. Он становился все быстрее. Зрелище превращалось во что-то дикое, улыбки застыли на лицах иностранных гостей. Пьяная все топала и топала ногами, кричала все громче и безумнее. Ее седые волосы кружились вокруг морщинистого лица, казалось, радужные оболочки ее глаз пропадают и глаза становятся совершенно белыми. Итак, вся ситуация вновь становилась странной, невыносимой и пугающей. Иностранные гости, ничего не понимая, стали переглядываться, напряженно улыбаться и пожимать плечами. Скрежещущее карканье старушки неслось над музеем, как какое-то страшное проклятие. Все выглядело так, будто это сумасшедшая женщина и через минуту у нее изо рта пойдет пена. На это невозможно было смотреть. Но было совершенно непонятно, что с этим делать.

К счастью, среди организаторов нашлось несколько сообразительных культурных политиков, которые знали, что делать. Они переглянулись и один за другим начали аплодировать старушке, поддерживая ее танец. Некоторые с дружелюбной официальной улыбкой даже присоединялись к бабуле. Так ее спонтанный и инстинктивный крик ужаса эти люди на моих глазах превращали в часть дневной программы мероприятия, при этом с напряженными улыбками на лицах они приветливо махали иностранным гостям, давая им понять, что ничего плохого случиться не может и что все под контролем.

Иностранцы с некоторым облегчением тоже начинали хлопать, и через минуту по лесу над рекой раздавалось всеобщее ритмичное хлопанье и неестественный смех. Все это произошло так внезапно и быстро, что я даже не успел включить камеру. Я сожалел, понимая, что только что оказался свидетелем особенного момента, когда официально исполненная деградация завораживающей минуты священного экстаза и его превращение в обычное, безвредное народное гулянье были заметны даже нетренированному глазу.

Так, святой испуг старушки дал начало очередному кругу всеобщих хороводов. Люди снова восторженно кружились, держась за руки, а местные фотографы и операторы работали из последних сил. И вокруг шаталась та блаженная женщина, у которой все эти объективы забирали душу. Она каждую минуту поднимала глаза в небо и вздыхала: «Прошу вас, прекратите… Мне не… Ох! Боже, опять… От всего этого я, наверное, в самом деле сойду с ума…»

Мне вдруг показалось, что ей все это нравится. Что ее это даже немного возбуждает, эти повороты камер и вспышки фотоаппаратов. Ее множащиеся двойники были капризными кокетками, и она, всякий раз, когда теряла душу, мурлыкала так, будто ее перышком щекотали по ступне. Мне больше не было ее жаль. И вообще все это мне уже порядком надоело.

[...]

На обратном пути в автобусе я сидел рядом с дамой в костюме и в синей шляпе. Она была из ульчей, и о ней в кулуарах говорили, что это  внучатая племянница Дерсу Узалы.

Продолжение следует

Оригинал публикации: Cesty na Sibiř  http://www.revolverrevue.cz/cesty-na-sibir
перевод http://www.inosmi.ru/world/20120623/193976641.html

0

2

продолжение,статья вторая

ИноКнига: «Путешествия в Сибирь» 2 
("Revolver Revue", Чехия)
Мартин Рышавы (Martin Ryšavý)
07/07/2012  http://www.inosmi.ru/russia/20120707/194601767.html

http://beta.inosmi.ru/images/17505/42/175054212.jpg
© РИА Новости, Александр Кряжев

Мартин Рышавы, чешский режиссер-документалист, писатель и заведующий кафедрой пражской киношколы FAMU, много ездил по Сибири и Дальнему Востоку. Итогом его путешествий стала серия документальных фильмов: «Агриш» о жизни ненецких кочевников, «Сибирь - душа в музее», «Афонька больше не хочет быть оленеводом», «Малюпен, или Ольховый спас» и «Медвежьи острова», а также роман «Путешествия в Сибирь»,  получивший высокую оценку европейских критиков и широкое признание читателей. Предлагаем вам отрывки из этой книги, ставшей бестселлером. Перевод Марины Губиной.

Первую часть перевода романа читайте здесь "ИноКнига: Путешествия в Сибирь".  http://www.inosmi.ru/world/20120623/193976641.html
( или читайте  выше пост )

На обратном пути в автобусе я сидел рядом с дамой в костюме и в синей шляпе. Она была из ульчей, и о ней в кулуарах говорили, что это внучатая племянница Дерсу Узалы.

Сегодня эти сведения официально и торжественно подтвердили, и дама  этим очень гордилась. Когда мы бок о бок молча просидели около десяти минут, она меня вдруг резко спросила, что именно я снимаю и что это будет за фильм.

Я сказал ей правду о том, что собирался сделать. Я рассказал ей о душе в музее. Дама ухмыльнулась и отрезала, что это собачья идея белых. И добавила, что я должен быть очень аккуратным, чтобы со мной вдруг ничего не случилось. Потом она стала обращаться к ближайшим соседям по автобусу: «И как этот оборванец может совать нос в такие вещи? Душа народа – интимный вопрос, и чужим здесь нечего вынюхивать!»

Я возразил, что музей это общественное пространство, и поэтому все, что в нем находится, общественность, наверное, может оценивать.  Слово «оценивать» ее совершенно возмутило. Она начала орать на весь автобус: «Я оскорблена! Я невероятно злая! Тьфу! Но вот что я вам скажу: сибирские народы наплюют на ваши фирмы! И вы, скорее всего, плохо кончите. Духи это просто так не оставят!»

Разразился скандал. Сначала кто-то из русских меня защищал, но потом некоторые местные участники конференции присоединились к родственнице Узалы и набросились на меня. Больше всех на меня накинулся тот мужик в костюме и галстуке. Я снимал, как он в коридоре отеля показывал американке Мэрилин, как шаманы играют на бубнах.

И вот он начал громко поучать меня, что национальное возрождение это не воскрешение трупов:

-----------------------------------

продолжение под катом

продолжение  «Путешествия в Сибирь» 2

- Боги не могут умереть! - кричал он на меня.

- С этим человеком скоро что-то случится, - снова показывала на меня пальцем племянница Узалы.

Я защищался и объяснял им свою позицию. Я говорил о своем критическом и непредвзятом взгляде иностранца, человека другой культуры, но от всего, что происходило, я был сам не свой.

В какой-то момент я уже даже думал, что меня сейчас побьют. Когда мы добрались до Якутска, я вздохнул с облегчением.

Профессор Кайков за ужином успокаивал меня, говорил, что здесь ничего не поделаешь и что не надо бояться их болтовни. «А я не боюсь оскорбленных духов, - вздохнул я. – Просто мне не нравится, когда на меня кто-то орет».

Родственница Узалы с тарелкой супа проходила мимо нашего стола. Увидев меня, она очень громко сказала что-то своей приятельнице. Что именно - это мог понять только человек, владеющий ульчским языком. Обе они надменно засмеялись.

Но на этом все не закончилось. Вечером, когда я уже был в своем номере в отеле и как раз приходил в себя и успокаивался, ко мне пришла этнограф из Петербурга Татьяна Демидовна. Она хотела срочно со мной поговорить. И хотя сегодня обратно в Якутск она ехала на другом автобусе, уже и она была в курсе, что произошло, и поэтому было что мне сказать. Заметив, что у нее в руках бутылка водки, я подумал, что, видимо, она не испытывает ко мне отвращения, и пригласил ее зайти в комнату.

Женщина сразу сказала, что хочет со мной выпить. Рюмка водки после всего, что произошло, показалась мне неплохой идеей. Так, мы сели за стол и наполнили стаканы. Татьяна Демидовна слегка улыбнулась, глядя на меня с рюмкой в руках. Ее лицо состарилось раньше времени, но еще сохранило немного удивленные и очень нежные черты молодой женщины. Волосы ее уже начали седеть, но она точно была моложе, чем выглядела. Наверное, она ей пришлось пережить что-то страшное, подумал я.

Татьяна Демидовна опрокинула рюмку водки и начала разговор: «Я хотела сказать, что я вам очень благодарна. Очень. Вы вообще понимаете, кого вы сегодня поставили на место?»

Не дожидаясь моего ответа, она сразу уточнила вопрос: «Знаете, кого вы оскорбили?»

Я пожал плечами, вроде бы не знаю:

- Какую-то даму в синей шляпе, о которой говорят…

- Это да, - перебила меня Татьяна Демидовна. – Дерсу Узала, и все эти разговоры. Все это просто бизнес. Ее бизнес.

- Я так и предполагал. Меня это не удивляет.

- Никакая душа народа ей не нужна. Ее разозлило то, что вы затронули ее дело. Она считается шаманкой. Она ездит по всему миру, показывая обряды и играя на бубнах. Или получает гранты и дотации, ездит по конференциям, куда ее приглашают, и зарабатывает деньги, где только можно. Везде с ней, конечно, носятся: к нам приедет племянница самого Дерсу Узалы! И вдруг кто-то ей говорит, что за всем этим стоит. И она об этом на самом деле очень хорошо знает. Вы ткнули пальцем в ее бизнес. Она не могла вам этого простить.

- Я ни на что пальцем не показывал, - я отрицательно закачал головой. – Я только рассказывал о своей работе. Я всем это говорил.

- И раненая утка закудахтала. Она же неглупая. Я слышала, что вы ей говорили. Вы затронули ее дело. Она знает, что любой критический взгляд на ее дела – это опасность.

Татьяна Демидовна мне улыбнулась, и я налил в рюмки оставшуюся водку. Она говорила, что племянница Дерсу Узалы – неошаманка. Прекрасное слово, мне оно понравилось.

- А за душу в музее я хочу вас поблагодарить, - сказала она, выпив. – Я уже давно это чувствую. Более 20 лет я каждый год езжу в нанайские деревни, и как вы думаете, что я там вижу?

- Национальное возрождение?

Этнограф горько улыбнулась:

- В 95-м году студенты какого-то американского университета пригласили одну нанайскую старушку, шаманку, за океан, чтобы она научила их играть на бубнах, как шаманы. Вы только представьте: ей оплатили билет, проживание, все. Она говорила, что на ее лекции собиралось около 50 человек. Все сидели в спортивном зале на матах, у каждого был свой бубен. Они смотрели на нее, как на существо с другой планеты. Жаждущие транса американцы… Когда она вернулась, из-за всего этого она, бедная старушка, была сама не своя. Она чуть с ума не сошла, так все это на нее подействовало. Она целыми днями ходила по деревне и всем при встрече говорила: «Я победила Америку! Я победила Америку!». Не прошло и года, как она умерла. Люди говорили, что, если бы она не помешалась, она могла бы еще пожить!

- А вы не могли бы сказать мне это на камеру, - прямо спросил я.

- Вот на это меня, пожалуйста, не уговаривайте.

- Не буду, если вы не хотите. Но я все равно благодарен вам за поддержку.

Я спросил Татьяну Демидовну, не было ли у нее за всю ее шаманологическую практику таких же случаев, как у меня сегодня. Она ответила, что такого открытого конфликта у нее не было. И добавила, что и хорошие колдуны могут очень плохо влиять на людей, постоянно с ними контактирующих: «Все время говорят черный шаман, белый шаман… Хороший и плохой… Но и самый хороший шаман, который только лечит людей и всем помогает, может быть опасен. Как вы думаете, куда девается все плохое, что шаман снимает с человека? Как вы думаете, куда он все это отправляет? Шаман же не может это уничтожить, он же не Бог, он может все плохое только куда-то перенести, переместить. А куда переместить? Если у шамана есть немного совести, он вобьет все в скалы, в камни, в деревья, где-то в глухом лесу. Но есть и такие, кто свой мусор спокойно сыпет за забор соседям. Как вы думаете, почему шаманы воевали друг с другом? Потому что они друг другу за забор кидали грязь. В одной области я - добрый колдун и лечу людей, но для людей из соседней деревни я вампир. Так бывает очень часто. И я знала одного шамана, который рассказывал мне, что в 50-е годы, когда нельзя было шаманить и люди боялись к нему ходить из-за возможных репрессий, духи, помогавшие ему, а они были особенно сильными и дикими, начали съедать его самого. Если шаману помогает, например, олень, все не так страшно, но пропал тот, кто прибегает к помощи волка, медведя и ворона. Они ненасытны, они едят плоть, и, если у шамана нет клиентов, они могут его буквально съесть заживо. И что тогда бедняга должен делать? Тот шаман рассказал мне, что он начал забирать силу у людей, которых он когда-то лечил. За тем, кто у него никогда не был, шаман не придет, а за своими бывшими пациентами – может. Так он начал высасывать из них силу. Нескольких он убил. «Если бы я не съел их, я бы сам умер», - так он говорил. Именно так: если бы я их не съел. Поэтому я никогда ни за что не пошла бы лечиться к шаману. Никакой выгоды не может быть без жертвы. И не верьте тем, кто говорит, что настоящий шаман не позволит себя снимать и откажется идти на телевидение. Они вовсе не отшельники. Им нужна публичность, они же живут за счет людей, зачем же им их сторониться?»

Кое-что из того, о чем говорила Татьяна Демидовна, было мне знакомо. Я всегда чувствовал, что деление шаманов на черных и белых спорно.  Шаман Тюсипют, о котором пишет Серошевский, якобы однажды сказал: «Все мы отправимся в ад».

Татьяна Демидовна мне потом рассказывала о том, как изучение шаманства повлияло на ее личную жизнь и как духи ее саму чуть не уничтожили. И как все изменилось к лучшему, когда она покрестилась:

- Поэтому я к вам и пришла, - зашептала она. – Я хочу ради любви Божьей просить вас как можно скорее покреститься, лучше всего в православном храме. Если вы занимаетесь такими вещами, надо быть под Его защитой.

Я сказал, что по своему складу я неверующий человек. Меня тронуло, что она обо мне так заботится и так мной интересуется. Хотя, с другой стороны, из-за ее выражения лица и тона мне в голову стали приходить мысли: не успела одна истеричка оставить меня в покое, ко мне пришла другая.

Конечно, я вспомнил женщину с теплохода «Хабаровск». Она обратилась  к вере. С той дамой я встретился четыре года назад. И вот снова кто-то говорит мне, что то, что я делаю, моя работа для некрещеного человека может быть опасной! Я улыбнулся этнографу из Петербурга, но отрицательно покачал головой.

- Тогда, по крайней мере, пообещайте мне, что будете об этом думать, - настаивала она.

- Я постоянно об этом думаю. Я, собственно, больше ни о чем другом и не думаю.

Мы выпили еще по рюмке. Татьяна Демидовна с ее внешностью вдруг стала немного напоминать мне несчастную мать – фею из фильма «Волынщик из Страконице». Казалось, это была заколдованная добрая душа, спрятанная в странную женщину. Моя собеседница протерла очки и снова произнесла почти шепотом:

- Вы видели эту американку? Эту Мэрилин?

- Видел. А что с ней?

- Она хочет стать шаманкой. Вообще она думает, что она уже шаманка.

- Серьезно? Мне она такой не показалось…

- А какой она вам показалась?

- Только такой… немного инфантильной.

- Вот видите, это оно и есть. Я подошла к ней и спрашиваю ее, действительно ли она знает, чего хочет на самом деле. Согласно традиции сибирских шаманов, когда появляется новый шаман, кто-то из его родственников платит за это своей жизнью. Таких легенд сотни. Мэрилин  сказала мне, что знает об этом и что у них в семье кто-то умер. Я спрашиваю ее: ради Бога, не лучше ли все это оставить. И знаете, что она мне сказала? Что она не может это оставить, ведь это страшно интересно. Понимаете? Она не может все бросить, потому что это страшно интересно!

Еще одна стопка.

Татьяна Демидовна видит в людях то, что они готовы идти по головам, но когда она им об этом сообщает, никто не воспринимает ее слова всерьез, обобщил я.

- Обратите внимание завтра на ее глаза. Вы видели ее глаза?

- А что с ними?

- У Мэрилин детские глаза. Именно по глазам их и можно узнать.

Татьяна Демидовна все время шептала, вроде бы опасаясь, что нас кто-то услышит. Но чем тише она говорила, тем больше в ее голосе было настойчивости и страсти:

- У всех адептов шаманства такие светящиеся детские глаза. Вы видели ее у Бакалдына, как она танцевала? Огромные, счастливые, горящие детские глаза… Вы плохо кончите, говорю я ей. А она только улыбается и танцует, танцует. Порой я чувствую себя Кассандрой.

Последняя рюмка. Потом несчастная Татьяна Демидовна пожелала мне спокойной ночи и ушла. Бутылку она оставила мне. У нее тоже были детские глаза, но уже давно не горящие, скорее, тусклые.

Оставшуюся водку я разлил по стаканам и выпил с Дашинимой Санджиевичем. Седовласый профессор потом посоветовал мне на обратном пути в Москве купить его книгу о бурятских колдунах. В тот момент по отелю стали раздаваться звуки бубна и топот танцующих ног. Все это давило на меня со всех сторон. Слева, справа, снизу, сверху. Во всех номерах, где поселились фольклористы, и в эту ночь пели и танцевали.

Я спросил своего соседа, не возникало ли у него каких-либо сложностей из-за того, что в жизни он занимался изучением колдунов. Профессор Дугаров задумался и сказал, что ни о чем таком не знает и чувствует себя хорошо. А потом снова, как каждый вечер, перед сном он около получаса громко разговаривал сам с собой. Не знаю, о чем был его монолог. Он разговаривал на бурятском.

Бубны звенели со всех сторон до самого рассвета. Мои барабанные перепонки мучительно повторяли эти звуки. Гостиница, полная шаманов и шаманологов, иногда даже в одном лице – это сюжет для сюрреалистического романа, понимала моя раскалывающаяся голова. Но я не мог все это оценить и насладиться происходящим в полной мере, мне было плохо от осознания того, какая битва за мою душу сегодня произошла.

[...]

Вечером участников конференции принимал министр культуры Республики Саха в фойе Якутского национального театра, как раз в том стеклянно-бетонном здании, которое производило на меня гротескно-футуристическое впечатление. Здесь снова ели, пили, пели и танцевали. И все произносили торжественные и благодарственные тосты. Я тоже должен был произнести речь, меня об этом попросили. Так, я громко сказал, что знаю, как я мешаю всем им своим критическим изучением деятельности, связанной с возрождением традиций, но я уверен, что  каждой великой идее помимо защитников нужен и advocatus diaboli, чтобы эта идея не рухнула. Они смеялись и аплодировали, будто я произнес пикантную шутку. Их было мало, чтобы напасть на меня. И после тяжелой рабочей недели они были уже не очень агрессивными.

К тому же большинство наиболее радикальных участников, к счастью, днем уехали. Поэтому я справился с мероприятием без особых нервов и еще успел снять интересное интервью с профессором Кайковым. К сожалению, я был так увлечен тем, что он говорит, что напрочь забыл о композиции. Поэтому в моем фильме Кайков все время странно наклонен и выглядит так, будто его голова находится в его же сумке.

В начале я спросил Кайкова, какое значение в якутском обществе имеет праздник ысыах в его нынешней форме. Профессор счел необходимым сначала рассказать об истории праздника. То есть о тех вещах, которые я уже немного знал по литературе. Он рассказывал, как тюркские племена, от которых произошли якуты, принесли из степей Центральной Азии в бассейн реки Лены тенгрианскую религию, высшим проявлением которой как раз и был праздник солнцестояния ысыах. Кайков говорил о и том, что тенгрианство изначально противостояло настоящему сибирскому шаманизму, который был чужд якутам. Черный шаманизм в районе реки Лены тогда был связан с миром тунгусских племен эвенков и эвенов, и якуты со временем стали перенимать от них элементы шаманизма.

«В этом отношении якуты – наследники тунгусского интонирования», - буквально сказал Кайков.

Меня веселило то, что, рассуждая о различных религиозных мировоззрениях и различных мифологиях, он в первую очередь говорил об интонировании, а не о каких-то божествах или ритуалах. Для меня все это было довольно ново: я еще никогда не думал о взаимосвязи пения и религии в таком ключе. Конечно, я знал классические статьи Леви-Стросса, в которых он разбирает структурное сходство мифов и музыки, но сейчас речь шла о другом. Кайков говорил не о логике создания музыки, в значительной степени отраженной и записанной с помощью нот. Он, прежде всего, говорил о тембре, о  способе создания тона, интонационных привычках, элементарном ритме. Эти явления в его исследовании религиозного опыта якутов и тунгусов стояли на первом месте. У меня создалось впечатление, что интуитивно я понимаю. почему это так, но все равно я специально задал Кайкову наивный вопрос, чтобы привести его к ответу, который мог бы послужить комментарием к явлениям, отраженным в моем фильме:

- Мне казалось, мы говорим о богах, о духах, об анимистических представлениях, о магических практиках, о мифах… Тогда почему речь пошла о пении?

Уже когда я произносил эти слова, Кайков отрицательно качал головой. У него был довольный вид игрока, которому действия соперника только на руку:

- Здесь дело не в речи и не в языке, а в принципе музыкального мышления, - охотно объяснял он. – Музыка воздействует примарным образом прямо на душу, без представлений, вместе с тем представления о духовном существе – это уже определенная рационализация. Музыкальное переживание объединяет религиозную общину больше и сильнее, чем какая-либо наука. Тенгрианство и черный шаманизм – это в первую очередь различные типы пения, и только потом – разные типы поведения. Но обе эти формы неразрывно воздействовали на якутское и тунгусское население в течение 700 лет. В якутском эпосе это отражено очень ярко – как борьба небесных героев, которые интонируют в якутском стиле, с демонами из преисподней, у которых тунгусская интонация.  Это белое и черное, наше и чужое, доброе пение и пение злое. Очевидно, что это идеологическое обоснование и объяснение самой культуры. Тунгусское интонирование и ритуалы шаманов сначала раздражали якутов, но со временем они стали перенимать некоторые их элементы. Тем не менее, на подсознательном уровне ощущение чуждости и опасности этого типа пения и ритуалов осталось.

Представление, что небесные герои интонируют в якутском стиле, а у демонов из ада тунгусская интонация, мне понравилось. Это примерно то же самое, если бы все черти в чешских сказках говорили исключительно по-немецки, подумал я. Или, скорее, по-чешски с отвратительным немецким акцентом. Достаточно воспитать одно поколение на таких сказках, и война в будущем неизбежна. Достаточно сделать так, чтобы все темное и иррациональное, что есть в чехах, было выражено в песнях соседнего народа. Помню, о подобном явлении упоминает Серошевский в главе о якутском шамане Тюсипюте. Шаман рассказывает, как он отправился куда-то на север и по пути нашел огромное дерево. Он решил развести костер и приготовить еду. И он поджег дерево, не зная, что под ним погребен тунгусский шаман. «Теперь у меня его эмегет, мой эмегет – тунгус», - говорил Тюсипют с тех пор. Говорят, когда он шаманил, его зрачок обрамляло двойное грязно-зеленое кольцо, в глазах был неприятный, тусклый блеск, в них отражалась потеря разума. Его длинные волосы и темное лицо были как тунгусские. Когда якут начнет колдовать, он превратится в эвенка. Такова логика этих вещей. В соответствии с этими представлениями можно спокойно верить, что, когда колдовать начнет чех, он превратится в русского.

Я таким образом рассуждал, а профессор Кайков тем временем продолжал:

- Когда сюда, к Лене, 350 лет назад проникло русское христианство, оно в первую очередь стало ненавидеть якутское тенгрианство и ысыах. Христианство почувствовало в них признаки государственности, и именно этого оно боялось, потому что это была конкуренция царской власти. Но к шаманизму, как и к русскому ведовству, православие относилось скорее пренебрежительно. Это одна из особенностей православия. Православие считало в высшей степени недостойным  заниматься этим идолопоклонничеством. Поэтому здесь при царях шаманизм мог существовать. При советской власти ситуация вокруг этих двух жанров кардинально изменилась. Коммунистические правители просто не переносили шаманизм. Конечно, они не боролись с ним лично: они решили использовать для этого самих якутов, своих якутских товарищей. Местные во всем разбиралась, знали, кто есть кто и где надо искать шаманов. Они взялись за это и за три года совсем разобрались. Но ысыах советской власти в принципе нравился. Как народный праздник. Ысыах лишили религиозного содержания и сделали из него народное гулянье. Именно народным гуляньем ысыах и был в советское время. Но когда однопартийная политическая система развалилась, снова произошла смена интересов. Шаманизм вроде как получил красный свет, им стали махать, как флагом новой национальной идеологии.  Ысыах стали ритуализировать, шаманизировать, и вместе с этим пришла волна этнического энтузиазма. Это же наше, национальное, так стали говорить. Конечно, очень многое надо было переосмыслить. Почему во время обряда люди должны так двигаться? Почему они должны быть так одеты? В общем, множество вопросов. Стали говорить, что мы делаем все это, как делали наши предки. Только у предков уже как 500 лет таких ритуалов не было. А 500 лет назад утраченная традиция уже просто не существует.

- То есть шаманство нельзя возродить?

- Шаманство само по себе можно. Поймите, шаманство – это культура, которая может возродиться путем рефлексии, потому что шаманство – инстинктивная религия. Но ысыах – часть традиционной религии, и я не могу возродить обряд, если я никогда его не проводил. Поэтому, если мне это надо, я должен этот обряд придумать. И для меня важно, чтобы он немного был похож на тот древний обряд… Сейчас мы чувствуем потребность в этом, этнический энтузиазм растет, и всем здесь это нравится…

- Иначе говоря, возникает политический спрос на фольклор?

- Да. Вместе с тем известно, как это опасно. Вместе с тем есть опыт 60-х годов, когда огромная фольклорная волна прошла по всему миру. Поэтому хорошо понять одну вещь: фольклор с самого начала возникал как Слово Божье. Иначе говоря, раньше каждый человек принадлежал к определенной фольклорной культуре, он сохранял эту культуру в своей душе и в памяти и был обязан перед Богом хорошо знать этот кратчайший путь к Нему. Фольклор ни что иное, как путь к Богу. Иначе не понять то огромное влияние, которым обладает фольклор, несмотря на всю его простоту и элементарность. Фольклор – форма личной исповеди. В 60-е годы вдруг поняли, что,если эту интимную вещь, для каждого дорогую, как отец и мать, выставить напоказ и разрекламировать через СМИ, будет успех. Если, конечно, это можно считать успехом. С политической точки зрения, это, безусловно, был успех стопроцентный. Так было и здесь, и прямым следствием всего этого стали неприятности в политической сфере в 80-е годы.

Вот это для меня был действительно совершенно новый взгляд на мир:

- Вы утверждаете, что непосредственной причиной политической дестабилизации Советского Союза было использование фольклора в политических целях? – спросил я.

- Конечно.

- Мы сейчас  учим, что Советский союз распался, потому что президент Рейган  выиграл гонку вооружений.

- Бессмыслица. Главная причина – опустошение и использование в политических целях самых интимных связей между людьми, выраженных в народной музыке. В политике на самом деле может работать только идеологический механизм, таким образом, по сути, политике не нужен фольклор, ей нужно только подражание фольклору. Фольклор – это система традиционной коммуникации, а политика никогда не вписывалась в традиции. Использование фольклора в не-традиционных условиях – это всегда фольклоризм, и для культуры очень важно различать эти противоположные вещи. Правда, политика, конечно, всегда будет очищаться через фольклор, особенно в культурах, у которых нет государственной музыки.

- Государственной музыки? Вы имеете в виду, например, гимн?

- Это не только гимн, это целая система государственных интонационных интересов. Если меняется схема управления, если меняется режим, идет изменение в психологии взаимоотношений. А музыка – это психология. Поэтому ее необходимо сочинять…

Выражение система государственных интонационных интересов воодушевило меня. Ну, конечно, общая нота объединяет, без речей и без логики она идет прямо в душу и создает всеобъемлющее ощущение  сопричастности. Здравствуй, мой дом родной, здравствуй! И как не поддаться искушению использовать такой припев как инструмент политической агитации?  Как не поддаться искушению взять всем известную песенку о несчастной любви, убрать из нее первоначальное содержание и привить ей какой-то актуальный слоган? Простое чудо с далеко идущими последствиями.

- А насколько опасна для фольклора музеизация? – в итоге спросил я профессора.

- Фольклор не имеет никакого отношения к музею, - ответил он. – Или имеет такое же, как бабочка к засохшей бабочке. То есть никакого. Это не его тело. Для фольклора опасна социальная жизнь, потому что это живое явление. А музей пусть делает, что хочет…

Заключение его речи меня удивило. У меня было ощущение, что этот момент он недооценивает.

Когда я выключил камеру, мы еще немного просто так поболтали. Я между делом упомянул верхневилюйскую мастерскую по производству традиционных музыкальных инструментов. Профессор Кайков,  улыбнувшись, заметил, что там делают совершенную ерунду – инструменты, которые традиции вообще не известны и которые никогда раньше не существовали. Потом эти инструменты продают в российские и европейские музеи как доказательства богатства и древности якутской культуры. Он якобы сам в позапрошлом году видел такую «якутскую коллекцию» в одном московском музее, ему оставалось только развести руками. Потом профессор сообщил руководству музея, что их обманули и что следует как можно быстрее тихо избавиться от этого безобразия, пока не разгорелся скандал.

Разговор с Кайковым меня воодушевил. Профессор убедил меня, что в моих съемках есть смысл. И мне казалось, что я даже получил от него что-то типа благословения. Приятно осознавать, что настоящие научные гиганты на твоей стороне, говорил я себе, уже с удовольствием поглощая остатки министерского угощения, лежавшие на тарелках. Остальные участники конференции в фойе театра уже опять водили хороводы под пристальные взгляды скучающих официантов в ливреях.

После министерского вечера конференция бесповоротно подошла к концу, так подошло к концу и мое пребывание в хорошем отеле. Я вернулся в общежитие. Снова к своим фараонам. Турок, слава богу, уже явно уехал, и я был очень этому рад. После пяти дней среди людей  мне было совершенно необходимо хотя бы немного побыть в полном одиночестве. Я купил на рынке желтенькую дыньку, копченую рыбу и пиво и собирался просто валяться на кровати и читать этнографические книги, которые купил на конференции.

Но, к сожалению, эта сиеста долго не продлилась: в общежитии с утра шли ремонтные работы, и воздух постепенно все больше и больше отравляли испарения от красок и лаков. Студенческие бригады по решению сверху во всем здании во всех коридорах, стоя, натирали краской внешние стороны всех дверей. Покрасить и внутренние стороны дверей, видимо, было слишком сложно. Не говоря уже  о том, что двери можно было снять и, к примеру, вынести из здания. Но это означало, что надо было отдельно договориться с каждым обитателем каждой комнаты, чтобы он в обговоренное время отпер дверь. Очевидно, это было выше сил руководства общежития. Поэтому дело дошло только до внешних сторон дверей. В темноте непроветриваемых коридоров перед этими дверьми стояли девочки с ведрами белой краски и малярными валиками, пытаясь в  синем полумраке угадать, где двери уже достаточно хорошо покрашены. Мне было их жаль. Просто пройти из комнаты к проходной означало немного отравиться. И еще эта местная жара, и духота… Испарения от растворителей через все щели проникали и в комнаты, и я быстро понял, что моя копченая рыба и желтая дыня впитывают в свою дорогую мякоть одну за другой странствующие в воздухе органические молекулы. Итак, я собрал свою сумку и пошел есть в парк.

Во второй половине дня я попробовал зайти к Семеновым, но они сказали мне только то, что я и ожидал услышать: Анжела с Юлей уже уехали в Жиганск. Мне пришлось еще немного потерпеть гостеприимство Сергея и остаться на обед, после которого Ирина рассказала мне историю из своего детства. Якобы она недавно ее вспомнила и считает, что она будет мне интересна:

«Когда мне было пятнадцать, мы всем классом поехали в сунтарский музей. Одна моя одноклассница там просто ради шутки так взяла и надела на голову шапку шамана. Нет, ритуальный металлический обруч с бахромой. Позже ночью в общежитии, где мы ночевали, всех нас разбудил ее крик. Она была страшно напугана. Она повторяла, что видела призрака. Сначала она заметила, что в углу помещения поднялась фигура в белой рубашке. Девочка подумала, что одна из наших одноклассниц просто пошла  в туалет. Но фигура двигалась через все помещение, вроде бы к дверям, и по пути перешагивала через спящих школьниц. Вокруг ее головы развивались длинные черные косы. Девочка, которая потом вскрикнула, в тот момент пыталась понять, кто же из одноклассниц это мог быть, но ни у одной из нас, ни у одной из ее одноклассниц, таких волос не было. И тут она поняла, что эта фигура идет прямо к ней. Призрак подошел близко и наклонился над ней, будто желая заглянуть ей в глаза. И вдруг лунный свет попал на его лицо: на лице не было ни глаз, ни носа, ни рта. Это было совершенно пустое лицо, обрамленное черными волосами и сверху окруженное светящимся металлическим обручем, таким же, какой эта девочка в музее надела себе на голову. Поэтому она так страшно закричала. Все сразу же проснулись - призрак исчез. А та девочка через несколько лет умерла».

Это была хорошая история. И меня даже тронуло, что Ирина приготовила ее для меня, но настроение мое не улучшилось. Пока я там сидел, мне вдруг стало страшно не хватить Анжелы. Мне казалось, что я не видел ее сто лет. Если бы она была здесь, она бы, пока рассказывали эти ужасы, точно включила все радиоприемники, которые смогла бы найти в квартире, и бегала туда-сюда, хлопая дверьми, думал я, и это этих мыслей мне стало немного веселее. Анжела что видит, то и поет. Но музей ее не увлекает, вдруг понял я, вспоминая анализ Кайкова. 

Потом я снял несколько кадров на пляже, где мы когда-то купались с Анжелой. Почему когда-то? Ведь это было всего несколько дней назад… Над пляжем носился ледяной ветер. Нигде не было ни души. От людей остались только кучи мусора. Я снимал это болезненное настроение. Ярко синие изгибы Лены с трубами фабрик, системами теплоснабжения,  подъемными кранами на пристани, напоминавшими жирафов. На фоне неба они возвышались, как тотемы… Мне ее здесь очень не хватало.

Оригинал публикации: Cesty na Sibiř  http://www.revolverrevue.cz/cesty-na-sibir
перевод  http://www.inosmi.ru/russia/20120707/194601767.html

0


Вы здесь » ЭпохА/теремок/БерлогА » ЭпохА - Библиотечка » Путешествия в Сибирь,Мартин Рышавы (Martin Ryšavý)