Безотходный исход
Игорь Бондарь-Терещенко о книге Давида Маркиша «Луковый мёд»
Давид Маркиш. Луковый мёд. — М.: Эксмо, 2016. — 288 с.
…Безмятежное, казалось бы, начало этой книги не предвещает ее трагического конца. Здесь, вдалеке от великой русской литературы, «на белых городских улицах обыватели лузгают подсолнухи и покуривают наргиле, из окон квартир и автомобилей доносятся песни Высоцкого и Офры Хазы; город лениво существует — ни Европа, ни Азия, а так, сам по себе».
И, тем не менее, даже сам автор не к ночи поминает Булгакова, живописуя, как «южная ночь, эта чёрная красавица прилегла на Святую землю, опустилась тьма с небес на богадельню „До 120!“ и скрыла её от чужих глаз». И как футуристический «дыр, бул, щыл» был для его героя равнозначен «тэке, мене, фаре», а «лукавый Кручёных ухмылялся, поглядывая на Колю-Николая сквозь кисейную завесу, отделяющую тот свет от этого».
Дальше, как говорится, больше, и вот уже в кругу русских писателей из этой книги родилась вдруг очистительная идея: внеочередную культурную встречу устроить в тянь-шаньском ущелье.
Честно говоря, иногда даже и не знаешь, в каком столетии это писалось, и какой Фазиль Искандер и Нодар Думбадзе все это благословил. Ведь так же сладко и трудно при этом не уснуть, словно над рассказами советских писателей, и уже «вдалеке, на зелёном склоне белели, словно игрушечные, круглые войлочные юрты», которые ты, честно тараща закрывающиеся глаза, готов прочитать, как «вонючие юрты».
То есть, настолько все поначалу чинно, скучно и благородно, что тут бы собачку маленькую подпустить, как говаривал Михаил Кузмин. И тут же автор подпускает, и оказывается, что все эти юрты у него неспроста.
Ведь речь о дружеском визите российских писателей на Тянь-Шань, а собачкой говорящей у него значится старый писатель, ловящий форель вместо того чтобы сидеть на собрании — в котором угадывается то ли Битов, то ли Рейн. Нет, все-таки не Рейн, поскольку тут хоть и советский, но писатель, а он — поэт.
И далее следует добротная орнаментальная проза, напоминающая репортажную халтуру едущих на торжественную смычку писателей из романа Ильфа и Петрова.
«Сумерки, плотные сумерки пришли на своих синих ногах из-за хребта в Баранью долину, а льды в головах ущелья ещё вспыхивали рубиновым и зелёным». И еще вот это «огляделся, как турист во дворце» — о высыпавших из автобуса на природу писателях — тоже очень профессионально, со знанием дела.
Кстати, «вонючие» в сборнике все-таки появляются, но уже не юрты, а Электроугли.
Здесь можно, наверное, оттого что «город Электроугли был окружён вонючими болотами, а помойный ручей, волочившийся за окраинными бараками, более всего напоминал канализационный сток».
После тлеющих в глубинах памяти родных углей в последующих историях сборника расцветает вечная поэтика Бабеля и Шолом Алейхема.
И неважно, о ком пишет автор, и кто его лирический (трагический и драматический) герой, поскольку «с тем же переменным успехом он мог появиться на свет Божий где-нибудь в Житомире или даже в Буэнос-Айресе — евреи повсюду живут, это общеизвестно».
Так и тянется дальше это «безотходное» повествование о безысходном исходе бывших наших соотечественников в родные теплые края, все больше напоминая ироническую прозу Евгения Попова, а иногда даже серьезного до колик Юрия Буйду. Все в писательский котел, все в дело о пропавшей молодости и почти состоявшейся старости.
Темы у Маркиша, конечно, вечные, рядящиеся под общечеловеческие, а на самом деле все та же мелочь в карманах эпохи — упомянутый исход, отъезд, выезд на ПМЖ. «Облупившуюся оболочку жизни надо менять время от времени, чтоб она красиво сверкала новизной», — придумывает автор оправдание своим советским коллегам. «Поезд отправляется, провожающих просим выйти из вагонов, — говорят при этом. — И червь тоски высасывает душу».
Истины же домашней заготовки остаются, их ничем не перешибешь, и это сознает любой чужеземец, даже приехавший на высокогорную конференцию израильский писатель родом из Ростова-на-Дону. «- Ему нальёшь, такому человеку, а он выпьет — и всё… — заключил Володя Дровяной.
К этому безысходному заключению, пожалуй, нечего было прибавить, да и убавить тут тоже было нечего».
......................
А вообще-то все рассказы в этом сборнике — на тему, что случается, если человека с корнями выдернуть из родного быта и отдать на съедение личным страстям. Он или сопьется, но уже на берегу Красного моря, или набедокурит по-черному на новой работе медбратом или посудомойкой.
Потому что истории эти не о правоверных эмигрантах, а об обыкновенных людях, которым всегда и везде — даже в судный день, как в рассказе «Конец света» — хотелось и думалось, по тому же Бабелю, одного и об одном.
И даже больше, то есть, не только «об выпить рюмку водки и об дать кому-нибудь по морде», а еще и сплюнуть после этого, закурить и бросить для порядка жену с ребенком и заодно себя самого — в отместку, как водится, за бесцельно прожитые годы. На Родине, в прозе, и вообще.
